Реальная женская история из жизни

Этот человек научил меня главному верить в себя и слышать себя…

Обожаю эту работу. Я называю ее «плановыми мероприятиями по Фэн-Шуй»: в мусорное ведро отправляются старые бумаги, ностальгические флакончики из-под духов, рваные кассеты и еще куча разной чепухи. Все то, что, похоже, размножается делением, норовя захватить жизненное пространство. Вынося к мусоропроводу наполненные пакеты, просто физически ощущаю, что светлее становится не только в доме, но и в голове. Я давно поняла — в борьбе с хламом главное не героизм, а методичность. Потому и плановое… И вот сегодня антресоль. Самое время — муж и дочка в зоопарке. А у меня давно руки чесались. Старые журналы, пыльные коробки с письмами, записные книжки с телефонами, по которым я никогда больше не позвоню… В ведро, в ведро, в ведро…

Боже мой! Я помню как долго и безуспешно я это искала! Листая тоненький альбом карандашных рисунков, слезаю с табуретки и направляюсь на кухню. Чуть пожелтевшая бумага пахнет пылью и… прошлым. Включаю кофеварку, машинально ищу сигареты. Их нет, ну да ведь курить-то я бросила. Жаль… Сколько же лет прошло?.. Лучше не думать…

Невеселые картинки

…Этажи общаги гудят, как растревоженный улей. А на кухне царит гремучая смесь запахов — горелая картошка, сигаретный дым и масляный растворитель. Булькают чужие кастрюли, чайник еле теплый. Прижимаюсь лбом к оконному стеклу. Хорошо туче, ее никто не видит, можно плакать хоть целую ночь… Подкуренный от конфорки «Космос» горчит, как сама жизнь. Только бы не зареветь. А как хочется! Но нужно быть сильной. После валерьянки и слез в голове воцарится пустота и тишина без мыслей об унижении, и о том, что я все делаю неправильно.

«Привет…» — слово звучит тягуче, как медовая струя: «Приувет». Мой сосед. Смешной. Толстый. Для меня, с моими шестью тренировками в неделю толстые парни не существуют по определению. И имя у него — Хуан (Ванькапо-русски), только Ваня из Бразилии, где в лесу живет много много, ну и дальше по тексту… А Ваня ему, между прочим, больше бы подошло. Волосы пшеничные и глаза — зеленые, как озера в Альпах. Швыряю «привет», как камень. А он улыбается, и улыбка — солнечный зайчик. «Пошли, я покажу тебе Ленина…” «Кого?!» — подхватываю челюсть. Он катится, как колобок, и я бреду за ним. В мастерской оторопело взираю на два десятка чайников и гору литровых стеклянных банок. «Вот, смотри», — полотно красное, как флаг, несколькими уверенными линиями — человек с бородкой клинышком. Не похоже, нет, ну просто ни на что не похоже. Но здорово! А он длинными пальцами уже поглаживает чайник. «У каждого из них свое лицо, я рисую их портреты. А банки — они такие красивые.» Послушно смотрю на банки — и правда красивые. Ах, есть и кипятильник. И даже кофе растворимый, блин — бразильский. И тихо у него, как тихо!.. Вот тут-то я и заревела. И рассказала этому полузнакомому парню все мои обиды и горести.

Стремление к совершенству

Как я старалась, Боже мой, как же я старалась!.. Я верила в совершенство и хотела им стать. Мои бесконечные тренировки в этом процессе — капля в море. Я была влюблена, а мой возлюбленный знал, чего хочет. Если стремишься чего-то достичь — стань лучшей. Порой мне казалось,что его не устраивает во мне абсолютно все: мои рыжие кудряшки, моя одежда, мой вес. Он критиковал моих друзей, мои книжные пристрастия, мою нелюдимость и даже мою специальность. «Ну что это за профессия — реставратор. Всегда спасать чужое? Ты же умеешь рисовать! Современный художник! Веское слово в искусстве, слава, успех…» Этот монолог я знала наизусть. Он и был современным художником, по всем показателям обреченный на успех, но ему этого было мало. В моем случае он стремился реализоваться как стилист и педагог. А я — я должна была быть послушной и благодарной. Ведь я его любила, я ему доверяла. «Ты же творец, что это за унылый прикид! Ты так и останешься провинциалкой, и вернешься в свой Мухосранск». Он знал мои слабости и страхи. И я, отложив любимый томик Мандельштама, штурмовала толстые фолианты Хайдегера, Шпенглера и Клода Леви Стросса. Ездила в библиотеку листать иностранные журналы и училась смешивать коктейли, которых терпеть не могла. Периодически мы «тусовались». Испытание для моих нервов то еще! Самым страшным моим грехом, признаться в котором я не решалась даже себе, была стеснительность. Я панически боялась этих шумных мальчиков и девочек. От алкоголя и суеты уставала мгновенно. А сегодня мой любимый назвал цену всем этим усилиям…

…Огромный залитый светом зал. Речи произнесены, бокалы шампанского разобраны и выпиты. В этой нарядной, праздничной толпе я чувствую себя потерянной. Отыскивая знакомое лицо, лавирую между небольшими группками, невольно улавливая обрывки разговоров ни о чем. На презентацию мы пришли вместе, только вот где он? Пройдя ряд залов, наконец нахожу его на лестнице. Обстановка здесь более непринужденная, в клубах табачного дыма разговоры то и дело прерываются хохотом. Мой любимый о чем- то увлеченно беседует с парнем богемного вида, и довольно громко: «Рыжая? С которой я пришел? Да ну, она разве что носки мне не стирает… В рот заглядывает! Провинциальная доверчивость — это супер, ее же в чем угодно можно убедить! Хоть в зеленый или в синий перекраситься. Как думаешь? Спорим! На десятку баксов…» С ужасом понимаю, что речь идет обо мне. Ступеньки лестницы предательски расплываются в глазах. Рука не попадает в рукав пальто. Осенний вечер смешивает слезы и дождь на моих щеках…

Но надо быть сильной, как камень, как сталь. Переживу!..

Хуан слушал, не перебивая. И казался очень-очень взрослым, лет на сто старше меня. А заговорил почему-то о другом. О том, что как-то видел меня в Софии, о том, что любит фрески и африканские маски, а еще о краплаке и белилах. Я и не заметила, как, шмыгая носом, начала объяснять ему технологию написания фрески. И даже что-то рисовать на обрывке бумаги. Он неожиданно рассмеялся: «А камень из тебя — никакой. Посмотри в зеркало, это же — огонь, теплый и уютный. Но лучше тебя не злить, пожары — штука страшная. Хотя пока что здесь, скорее, потоп…» Я пила остывший кофе, и гармония возвращалась в мир. В мастерской было уютно, а спокойный чуть насмешливый взгляд зеленых глаз почему-то не смущал…

Подарок

Как ни странно, я не влюбилась в Хуана, но произошло нечто гораздо более редкое и значимое — у меня появился друг. Мне искренне нравились его странные «немодные” работы, его тягучая речь и даже стихи на испанском, которые я слушала как музыку, не понимая слов. Я рассказывала, как хочу в Лувр и Нотр-Дам, а он — о том, что хотел бы сделать росписи для церкви. И о том, как было бы здорово, чтобы под его росписями мечтали о чем-то хорошем молодые и увлеченные люди. Как сейчас слышу певучий глуховатый голос: «В каждой женщине есть что- то от святой — внутренний свет, мягкость и непреклонность, сияние материнства. В моем храме будет много-много женских лиц, лиц тех, кого я любил или когда-нибудь полюблю. Когда мне грустно, я делаю наброски, я тебе их непременно покажу…» Наброски были удивительные, скупые плавные линии дышали жизнью и силой. «Подари мне это!» Увидев то, что меня потрясло, он рассмеялся. Черная огромная женщина-кошка, налитая силой и мраком. Воплощение первобытного ужаса, мать Хаоса. «Да, наверное, тебе надо побыть с ней рядом. И если вы нашли друг друга, то она давно живет в тебе. Просто выпусти…» Он взял лист из моих рук, чтобы сделать надпись: «Парижанке — Маргарите. Робкой королеве».

Да, именно после того подарка я впервые смогла постоять за себя… После той памятной презентации я ничего не сказала любимому, даже попыталась, помнится, как-то его оправдать. И отношения эти тянулись по-прежнему. Когда он увидел подарок Хуана, расхохотался: «Парижанка, королева! Да ты просто Ритка из Мухосранска, и, кажется, навсегда ею останешься!» И тут, взглянув на рисунок, я впервые возразила с несвойственной мне уверенностью, что королеву делает свита, и как раз ему в этой свите не место. Он ушел, хлопнув дверью, и я не заплакала.

Покорение Парижа

На мольберте стоял портрет. Сквозь потоки рыжего пламени на меня смотрела женщина с жесткой складкой губ и печальными, какими-то потерянными глазами. В ее лице был испуг и вызов, боль и упрямство, агрессия и ранимость. И этой женщиной была я. Голос моего друга звучал как сквозь вату: «Знаешь, я ведь еду в Париж, у меня там будет выставка. И это, пожалуй, моя лучшая работа. Надеюсь, ты покоришь этот город, Маргарита. И не потому, что ты совершенство, а потому что ты — это ты». Мы сидели на подоконнике, курили и говорили о совершенстве. О том, что китайские мастера в своих лучших фарфоровых вазах специально оставляли трещенку, маленькую щербинку. Потому что совершенство безжизненно. Хуан говорил, что, рисуя, он всегда слушает себя. Стуча себя пальцем по лбу и смешно вращая глазами, говорил, что там, внутри, есть кто-то, кто в конечном итоге всегда оказывается прав. Только надо уметь слышать. «Ни камни, ни сталь этого не умеют, а ты учись и верь в себя…» Я слушала Хуана, немного завидовала, немного грустила, но как-то не больно, а светло.

Его выставка прошла с большим успехом. Было много хвалебных отзывов и… денег. Потом я узнала, что мой портрет был продан в первый же день какому-то известному коллекционеру. Но то, что осталось у меня, было гораздо более ценным: вера в себя, в свою уникальность и неповторимость.

Все, что осталось

А потом он уехал, вернулся в свою Бразилию. В чемоданно-провожальной суете и погрустить было некогда. Застегнув последнюю из доброго десятка сумок, мы вдруг обнаружили неупакованный альбом набросков. «Похоже, эти рисунки хотят остаться с тобой, я их не возьму…» Не загрустила я и потом, мне почему-то казалось, что Хуан рядом, я помнила его слова, жесты и голос. Нечасто мне приходили письма, в них не было ни одной строчки, только рисунки. И они становились все мощнее. Тогда я начала понимать, что судьба подарила мне встречу с настоящим Мастером, а я, путаясь в клубке своих проблем и обид, этого не разглядела. Иногда до меня доходили слухи (Земля оказалась планетой маленькой). Хуан женился, у него родился сын. выставки были успешны, рецензии хвалебны. И я искренне радовалась.

А потом я узнала, что он погиб. Автомобильная катастрофа. Ему было совсем немного, чуть больше тридцати. Я не плакала, я слушала себя, стараясь понять, расписал ли он свою церковь…

Сколько же лет прошло… Для меня эти годы были счастливыми. Я встретила человека, которого полюбила, и ему нравится во мне все. включая мои недостатки. Он убежден, что они — продолжение моих достоинств. А я не возражаю. И в Париже я побывала — в качестве свадебного путешествия. У меня подрастает дочь, я учу ее рисовать.

Совсем недавно мне предложили поработать на аукционе. Если честно, я обрадовалась: реставраторы ведь получают копейки, а тут такой шанс наконец-то начать прилично зарабатывать! И, повесив в шкаф пропахший растворителем халат, Я; отправилась на собеседование. Задав около десятка профессионально, грамотных вопросов, роскошная дама сообщила, что я им подхожу, и… безапеляционным тоном посоветовала мне сменить прическу и нарастить маникюр…

И вот я по-прежнему реставрирую живопись. У меня не очень-то прибыльная, но любимая работа. Рыжие кудряшки я так и не перекрасила. Ни в синий, ни в зеленый, ни в какой-либо другой. А еще у меня появилась мечта: когда моя дочь подрастет, мы поедем в Бразилию, чтобы посмотреть церковь. Я почему-то верю, что она существует.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *